После ареста Берии он перестал быть «элитным» — а теперь, спустя полвека, вернул себе это звание
Бывают дома, которым на роду написано разделять со своими жильцами жизненные передряги, — дом № 46/48 по Земляному Валу (до 1994 года — улица Чкалова) из их числа. Ровесник Победы, он хранит на своем фасаде красный гранит, заготовленный Гитлером для несостоявшегося монумента в честь взятия Москвы. Дом особого назначения, построенный для сотрудников «органов», он пережил чистку после ареста Берии. Рекордсмен по архитектурным излишествам, попал в опалу во время борьбы с украшательством и стал символом конца эпохи сталинского ампира.
Немецкое качество
Непростая судьба дома на улице Чкалова была предопределена в момент рождения — заказчиком его строительства было Министерство государственной безопасности, всемогущее МГБ (преемник НКВД). Ведомство, державшее в страхе всю страну, заказало в 1946 году проект дома известному советскому архитектору Евгению Рыбицкому. Что двигало им — желание угодить заказчику, страх создать что-то недостаточно внушительное или просто стремление держаться мейнстрима — сейчас уже не выяснить (архитектор скончался в 90-х годах прошлого века). Но результат оказался выдающимся даже на фоне господствовавшего тогда триумфального, нарядного стиля, получившего название сталинского ампира. Колоннады, портики, надстройки, башенки — все это в огромном количестве появилось на парадном фасаде дома, выходившем на Садовое кольцо. До сих пор бросаются в глаза балконы в два этажа, внутри которых балкончики поменьше...
Цоколь дома облицован красным гранитом. Есть версия, что это — малая часть камня, заготовленного гитлеровцами для монумента по случаю взятия Москвы. Часть материала для несостоявшегося сооружения пошла на отделку домов на Тверской улице, часть досталась «чекистскому» жилью. В доме вообще было много трофейного, его и строили пленные немцы.
— Сантехника, кафель на кухне и в ванной комнате, выключатели, розетки, — рассказывает Вадим Цибин, живший в доме еще ребенком. — И великолепный дубовый паркет. Сливные бачки были чуть ли не со свастикой и отличались от наших, фаянсовых, большим объемом и малой толщиной стенок. Бабушка рассказывала, что, когда въехали, лестница в вестибюле была выстлана ковром, а у тумбочки с телефоном сидела вахтерша и расспрашивала посетителей, кто они такие и к кому идут.
В доме были невероятных размеров квартиры — по 200—250 метров, с черным ходом. В них жили важные чины из НКВД. Про эти, как их называли, генеральские квартиры шутили, что их хозяева ходят по ним с путеводителем — чтобы не заблудиться. Балконы, выходившие на Садовое кольцо, опечатывались — вдруг Сталин проедет, а кто-нибудь выстрелит? Участковый милиционер регулярно ходил и проверял печати.
— Я однажды был в такой квартире у одноклассника — тогда они уже стали коммуналками, — вспоминает Цибин. — Для меня, школьника, это был просто лабиринт. Еще в доме был двор в два уровня, изолированный от улицы огромными воротами. Потом, конечно, их перестали запирать...
«Генеральские» и «дворницкие»
Обитатели дома делились на две категории: сотрудники органов и прочие демобилизованные военные, в основном пограничники. Первые считались «белой костью» и занимали самые гигантские квартиры. Остальных по возвращении с фронта селили в относительно скромные апартаменты, не превышавшие 60 метров (спесивые соседи презрительно называли их «дворницкими»). Некоторые сразу становились коммуналками — как двухкомнатная квартира Татьяны Андреевны Мироновой, прошедшей всю войну шифровальщицей СМЕРШа (советская контрразведка, расшифровывалась как «Смерть шпионам») и вернувшейся домой в 1951 году.
— В органах я оказалась случайно, — вспоминает она. — Жила в Ленинграде, всю блокаду работала в полку связи, была активисткой. Однажды после комсомольского собрания подошел ко мне офицер из Дома на Литейном (питерский аналог московской Лубянки) и предложил пойти на курсы шифровальщиц. Мама сказала: «Иди, может, с голоду не умрешь». Через два с половиной месяца курсов я оказалась на фронте, под Псковом. Я была важным человеком, поскольку владела шифрами, поэтому меня охраняли сразу 3 человека — даже в туалет за мной ходили...
Самым большим страхом на войне для Татьяны был не страх смерти, а боязнь не расшифровать сообщение. Но такое случилось всего один раз, да и то по вине другого шифров